koalena

Я обещала выложить свое выступление с международной конференции в Загребе “Rethinking the Ottawa Convention”. Выполняю обещание. Это не точный текст (в конце концов, я же не с бумажки выступления читаю), это вольное изложение моего же выступления.

Дальше много букв. Но прежде чем вы начнете их читать, напоминание: этот текст я тоже выкладываю в рамках проекта "За победу Украины". И как и раньше, прошу вас - помогите. Помогите Украине победить. Я опять размещаю данные 214 батальона OPFOR - если вы можете перевести им деньги, сделайте это. Пожалуйста.

Помощь 214 батальону OPFOR можно перевести (при переводе пометьте, что это для OPFOR) так:
Украинская карта: 5168752087435445 Сергій Кузнецов
PayPal: Boris.Nemirovski@outlook.de
Биткоин: 3NqvkchDmxf14Ft3hmW5HUJYuEqGnKShij
Это очень важно и очень срочно. И этим людям можно доверять.

А вот теперь читайте мои многобукв.

Про мины в СМИ и в психологических исследованиях, или «вижу, что-то неладно в мире» и в Оттавской конвенции

Если мины/минные поля и появляются в новостях, то, как правило, это будут новости вроде: «Ещё одна жертва мин», «Таиланд приостанавливает мирное соглашение с Камбоджей после взрыва мины», «Мины и другие неразорвавшиеся остатки войны продолжают представлять смертельную угрозу по всей Сирии, «Цель Шри-Ланки по ликвидации мин к 2028 году находится под угрозой», «Битва за Мосул окончена, но эта скрытая опасность ИГИЛ может таиться годами», «Новые технологии / гигантские крысы облегчат разминирование», «Разминирование для спасения жизней в <название страны>». Это все настоящие заголовки, и довольно типичные. Эмоционально, несколько сенсационно, и идея всегда одна и та же – мины опасны, мины – это плохо, мины – это «скрытые солдаты / опасность».

Почему так? Все, кто сейчас сказал: «патамушта так оно и есть» - вы точно разумные взрослые с таким уровнем наивности? Подача информации в СМИ – это не про честность, правду, только правду, и ничего кроме правды. Это совершенно про другие принципы. Психологические принципы новостной значимости.

Исследования влияния СМИ (обычно негативного влияния СМИ) на аудиторию начались в 1950-х годах и, как правило, следовали и следуют позитивистской эпистемологии. Это в переводе на человеческий означает, что понимание феномена основано на наблюдаемых, измеримых и эмпирически проверяемых данных. Чаще всего исследования о влиянии СМИ на аудиторию фокусируются на теме преступности: как именно эта тема подается в СМИ, и как подача этой темы может вдохновить на новые преступления. Все слышали про эксперимент с куклой Бобо, всем, кто учил или преподавал психологию, вынесли мозг этим экспериментом, и в итоге люди верят, что частое изображение насилия в СМИ приводит к еще большему насилию в реальной жизни. Это не совсем так, как показывают более современные исследования, но речь сейчас не об этом.

Давайте рассмотрим некоторые модели, объясняющие, как СМИ выбирают, какой контент будет опубликован и как он будет представлен. Вот, например, модель Чибнелла (Chibnall, 1977) включает следующие принципы выбора контента для публикации:

• «Драма» (чем драматичнее событие, тем больше вероятность, что оно станет новостью)
• Непосредственная близость (новости — это то, что происходит прямо сейчас, у аудитории очень короткая память и плохая концентрация внимания)
• Персонализация (связь с известной личностью привлекает больше внимания; личная связь с читателем (например, объявление общего врага) тоже работает недурно)
• Конвенциональность (события должны быть объяснены таким образом, который уже знаком и принят аудиторией)
• Разжигание страстей («секс продается», но не хуже продается «запретное знание», скандалы/интриги/расследования и особенно тон «мы все умрем»)
• Упрощение (простые конструкции, позитивное-негативное, наши-враги, без оттенков и полутонов)

Грубо говоря, при отборе между сообщениями о различных происшествиях (от «в деревне Гадюкино тихо» до «в Буркина-Фасо во время примерки фасонных бурок задохнулось от жары десять человек») скорее всего выиграет новость в духе «Убийство! Прямо в соседнем с вами доме глокая куздра штеко будланула бокра по наущению Трампа!» Потому что отсутствие событий никого не интересует, а Буркина-Фасо в новостях не появляется практически, читатели и дальше слышать о нем не захотят.

Несколько позже Джукс (Jewkes, 2004) предложил упрощенную трехфакторную модель выбора контента для публикации в СМИ:
• риск: истории, ориентированные на жертву, подпитывающие уязвимость и страх
• близость: пространственная и культурная значимость истории для аудитории
• дети: истории о детях, особенно трагические. Такие сообщения более актуальны для новостей.

Тут уже в новость про глокую куздру добавят, что она не только бокра будланула, но и бокрена курдячит, и все это – результат колонизации, с кем вы после этого, дорогой читатель?!

Грир и др. (Greer et al., 2007) предположили, что важна еще и визуальная привлекательность истории, то есть то, как она может быть представлена с точки зрения образов и лексики. Да-да, все эти голодающие от рака беременные дети балестинцы с фотографиями – это именно то, что выберут дурналисты. Чем больше давления на эмоции, тем лучше тема продается. Ничего личного, чистый бизнес, детки.
Ну хорошо, скажете вы, а причем тут противопехотные мины?

Средства массовой информации обладают властью и потенциалом для продвижения тем, соответствующих их социально-политической повестке дня. Выбор и подача темы в новостях, как правило, следует старой поговорке «если есть кровь, это главная новость» (на английском это звучит лучше «if it bleeds – it leads») (Lee, 2007). Насилие, конфликт – лучше вооруженный, смерть (а лучше много) немедленно оказываются в центре внимания. Разумеется, и тут происходит отсев/выбор контента. Посмотрите, сколько внимания уделяют дурналисты Газе с ее фальшивыми жертвами и постоянным враньем – и сколько Ирану, где конфликт, жертвы и насилие – более чем реальны. Это к вопросу о принципах конвенциональности и отчасти персонализации. История должна быть простой, подходящий к ответам, которые аудитория уже приняла, и привязанной к личному опыту – колонизация-шмолонизация, модные полотенчики, выбор безопасного общего врага (евреев), вот это все. Но вернемся к минам.
Каждая жертва среди гражданского населения, каждый ребенок, потерявший конечность – это для СМИ «подходящая драматичность». У нее есть шанс стать новостью – с подобающей эмоциональной подачей и подпиткой страхом и уязвимостью читателей. Истории о детях, особенно трагические, с точки зрения СМИ более достойны освещения. Я хочу это подчеркнуть – я не пытаюсь и не собираюсь преуменьшать страдания жертв. Моя задача - показать, как их реальная травма и боль используются в определенных целях. Если прежде мы говорили только о принципах выбора контента, то на стадии когда в СМИ публикуют ТОЛЬКО такой контент это уже превращается в манипуляцию. Мы прочитаем тысячи историй о раненых людях; о людях, убитых минами; о потерянных плодородных землях; разрушенных городах и деревнях, которые строятся на другой земле, поскольку первоначальная слишком сильно заминирована. И это правда. Но не вся. Мы не прочитаем историю о минных полях, созданных для защиты границ, спасения жизней от захватчиков и предотвращения конфликтов. Знаете, супермаркеты размещают объявления внутри и снаружи зданий: «мы используем smart water» или «территория охраняется…» – и это действительно помогает. Преступники взвешивают риски и выгоды. Военные преступники – тоже. Минные поля по границам и таблички «минное поле» вполне могут охладить пыл какого-нибудь очередного «затриднятла». Взгляните на север Израиля. Там есть минные поля. И судя по всему, они работают именно так – на предотвращение вторжения (пусть меня тут поправят специалисты по военному делу, если я не права).

Существует такое понятие, как «не-событие» – то, чего не произошло. О пожаре в здании сообщат, но в день, когда в городе не было ни пожара, ни преступления, СМИ не будут ничего сообщать. «Не-события» не стоят внимания. «Не-вторжения» - тоже. Поэтому история про превентативную роль минных полей скорее всего в СМИ не попадет.

А вот история жертвы мин/минного поля – попадет. И пойдет следующая стадия обработки контента – как историю представить? Принципов представления контента много (см.выше), но это не значит, что они все работают одновременно. Это набор инструментов, если угодно, а не единый механизм. Вот, скажем, принцип персонализации в приложении к новости про мины/минные поля. Принцип важный, выгодный, но без известной личности (например, принцессы Дианы), работающей с жертвами мин, его задействовать сложно. И к читателю проблему приблизить сложно – подавляющее большинство читателей не живут в непосредственной близости от минных полей, и для них мины как опасность/враг - абстракция. А вот война и оружие в целом – нет, гуманизм на марше давно, и многими трактуется скорее как «непротивление злу насилием» и «опасность оружия». Людей нечасто нужно убеждать, что война - это плохо. <Я сейчас сознательно не рассматриваю кейс, скажем, современной российской, исламистской или северокорейской пропаганды, где война – это едва ли одна из несущих конструкций.> Большинство современных сообществ как-то само пришло к выводу, что война – это плохо. Так что «общий враг» уже наметился. Ergo, согласно принципам общепринятости и упрощения (объяснения должны соответствовать взглядам, уже принятым аудиторией, и быть упрощенными), достаточно заявить, что вся трагедия произошла из-за противопехотных мин и стран, которые до сих пор их производят. Не из-за террористических организаций или государств, вторгающихся на чужую территорию (см. Россия в Украине), не из-за бывших колонизаторов, отказывающихся брать на себя ответственность за свои прошлые деяния (см. Франция в Африке), — а из-за мин и отсутствия подписей под Оттавской конвенцией. Однако оружие не убивает людей — людей убивают люди. И нет, это не просто фигура речи: недавнее исследование Гарбино (Garbino, 2023) показывает, что ущерб, причиняемый гражданскому населению минами, зависит от различных человеческих факторов (сотрудничество повстанцев, устанавливающих мины, с местными общинами -> отсутствие намерения причинить вред гражданскому населению; примирительные отношения между повстанцами и местным правительством; повстанцы, стремящиеся к легитимности со стороны правозащитников из числа иностранных спонсоров). Дело в том, с каким намерением использовуется конкретное оружие, а не в самом оружии.

Это исследование Гарбино (2023) - очень редкое исключение. Когда речь идёт о представлении проблемы противопехотных мин в исследованиях, картина примерно такая же, как и в СМИ. Это видно даже по заголовкам. Вот несколько примеров: «Мины и неразорвавшиеся боеприпасы: тихие убийцы, отнимающие жизни невинных» или «Бесконечная война: долгосрочное влияние вооруженных конфликтов на здоровье и окружающую среду». Такой эмоциональный тон в академических публикациях неприемлем, это фактически та же манипуляция, хотя дело исследователя – стремиться к объективности. Но, к сожалению, когда речь идет об исследовании мин/минных полей, то язык многих публикаций тяготеет к эмоциональному и экспрессивному стилю, чем к нейтральному и профессиональному.

Подавляющее большинство исследований основано на данных, полученных из регионов, где минные поля были оставлены повстанческими или колонизаторскими силами (например, Босния и Герцеговина, Нагорный Карабах, Украина, Иран и др.) или где минные поля были созданы различными террористическими организациями во внутренних конфликтах (Колумбия, Нигерия, Йемен и др.). То есть речь идет исключительно о противопехотных минах, установленных безответственно, с целью увеличения потерь среди гражданского населения, а то и с расчетом на использование мин в качестве оружия геноцида (см. Украину, Карабах или любую другую территорию, где минные поля были установлены колонизаторскими силами). Такая выборка влияет как на направление исследований, так и на их результаты. Это как если бы мы изучали психологические последствия наличия оружия в стране с использованием данных, собранных только от беззащитных жертв вооруженных ограблений. Хочу заметить, что по некоторым данным (например, Kosinski, 1999) еще до Оттавской конвенции подавляющее большинство исследований противопехотных мин было ориентировано на воздействие минных полей после окончания боевых действий в районе или после того, как гражданское лицо стало жертвой мины. То есть опять речь о минных полях, установленныз не для защиты, а для уничтожения гражданского населения. Существует множество академических исследований, посвященных посттравматическому стрессовому расстройству (ПТСР), изменениям пространственного восприятия, поведенческим реакциям сельских домохозяйств на мины, различным методам повышения осведомленности о проблеме мин. Но это не значит, что минные поля по умолчанию только и исключительно оружие уничтожения гражданских/геноцида.

Вывод из этих исследований может быть только один: использование минных полей с целью убийства мирных жителей и экономического коллапса - успешно. К сожалению. Спасибо, капитан Очевидность. Но беда в том, что ученые, политики, СМИ и каждый встречный-поперечный делают из этих исследований совершенно иные выводы – о том, что мины сами по себе отвратительны и являются исключительно орудием убийства гражданского населения. То есть пытаются экстраполировать результаты, полученные на основе очень специфических данных, на «популяцию» в целом, так сказать. И это плохо.

Аудитория постоянно использует СМИ для удовлетворения своих потребностей и желаний (Rubin, 2002). Параллельно СМИ формируют у медиа-аудитории восприятие реальности. Теория «инъекционного шприца» предполагает, что СМИ «вводят ценности, идеи и информацию в пассивного получателя, и это дает прямой и непосредственный «результат»» (Jewkes, 2015). Это не «Тора с Синая», и не на 100% верно по целому ряду причин. Например, исследования радикализации/дерадикализации показали, что воздействие не всегда прямое. Но такой подход создает «голос массы», эхо-камеру и «популярное мнение/убеждение», которое воспринимается как верное и базовое просто из-за своей популярности. Я не говорю сейчас о причинно-следственной связи, оставим в стороне спор курицы и яйца. Речь о корреляции – и правдоподобность этой корреляции заслуживает внимания. Рыбы не чувствуют воду в своем аквариуме — и не чувствуют, когда температура в нем постепенно повышается. А потом кто-то добавляет картошку, солит – и рыбке уже поздно. Люди сложнее рыбок. Вряд ли рыбку можно заставить подогревать воду в собственном аквариуме до кипятка. А вот людей можно – и даже не заставить, а уговорить. Чтоб добровольно, и с песнями.

Есть такая штука - моральная паника, также называемая социальной паникой. Это широко распространенное чувство страха перед тем, что какой-нибудь злодей или катаклизм угрожает ценностям, интересам или благополучию сообщества. Начинается такая паника с пробуждения общественного беспокойства по какой-либо теме. Обычно беспокойство такого рода «формируют» так называемые «моральные предприниматели» - люди/группы/формальные организации, активно продвигающие / навязывающие моральные нормы и правила (Becker, 1963). Потом приходит сенсационное освещение в СМИ, внимание политиков и законодателей – и хоба! - у нас уже новые законы и нормы, направленные на контроль над обществом. По утверждению Коэна (Cohen, 2011), моральная паника возникает, когда «состояние, событие, человек или группа лиц начинают восприниматься как угроза общественным ценностям и интересам».

Коласински (Kosinski, 1999) предположила, что Оттавская конвенция могла быть результатом такой моральной паники, вызванной средствами массовой информации. Это не странно. Послевоенная, наслаждающаяся декадами мирной жизни Европа – людям так хотелось простого и окончательного решения, чтоб «за мир во всем мире», за все хорошее и без войны. И это решение «подкинули». «Peace for our time». Легко, удобно, красиво и легко продается – через те же СМИ.

Тут еще можно вспомнить так называемую спираль усиления девиантного поведения. Эта теоретическая модель (Коэн, 1972) предлагает объяснение того, как реакции общества (средства массовой информации и общественность) на девиантное поведение могут непреднамеренно интенсифицировать само девиантное поведение, создавая петлю обратной связи. На практике и простыми словами – когда что-то определяется как плохое/опасное, СМИ создают сенсацию вокруг каждого случая и продолжают переоценивать проблему (поскольку поддержка существующего общественного мнения продается). Таким образом, у нас получается петля взаимосвязи – больше внимания проблеме от аудитории, потому что больше внимания проблеме уделяют СМИ, а СМИ уделяют больше внимания, потому что того требует аудитория. И все это прет по спирали. Отмечу, что большинство исследований этой теоретической модели посвящены вопросам преступности, а не минам. Сама модель включает в себя третью «сторону» - преступника. А когда речь идет о минах, то и в СМИ, и в исследованиях они часто представлены как некое «событие», без реального виновника. Сами они выросли на минных полях, видимо, прошел минный дождь. Или это регион такой. Или еще какая-то абстрактная причина для их возникновения. Цель установки мин зачастую даже не рассматривается – возможно, потому, что это могло бы привлечь внимание к специфике/нерепрезентативности выборки.

Работники СМИ – просто люди, выполняющие требования своего начальства и пожелания аудитории (как они их понимают). Что продается – то продаем. Исследователи – люди, часть аудитории этих самых СМИ. И я не наивная ромашка, чтоб считать, что исследователи эти СМИ насквозь видят. Видала я тех исследователей... Специфика представления темы в СМИ на исследователей влияет и напрямую (как и на любого социума) и косвенно. Любое исследование требует финансирования, и удачи вам в попытках получить деньги под «объективное рассмотрение проблемы мин». А в результате - практически одностороннее строго негативное представление темы минных полей и в исследованиях, и в СМИ. А вот по вопросам использования минных полей для защиты – и восприятие гражданским населением таких минных полей – тишина. И эта тишина, мягко говоря, неприятна.

Миротворчество любой ценой так же плохо, как и разжигание войны – а в некоторых случаях, по-моему, даже хуже. Лишать людей возможности защититься на основании однобоких публикаций, моральной паники и желания «мира в наши дни любой ценой» - по меньшей мере гадко. Изначально Оттавская конвенция была основана именно на нерепрезентативной выборке данных и моральной панике. Это само по себе проблема. В наши дни проблема усугубляется дополнительными факторами, такими как устаревшее определение мин в Оттавской конвенции, отсутствие каких-либо механизмов для привлечения к ответственности за целенаправленное использование мин против гражданского населения и так далее. Современное представление темы минных полей в СМИ и в психологических исследованиях «современным» можно назвать только с натяжкой – оно устаревшее и упрощенное, тесно связанное с ошибочной идеей «мира в наши дни», достигаемого обыкновенным запретом. Беда в том, что быстро только кошки родятся (да и это под вопросом) – а мир дело долгое и нуждающееся в защите. Минные поля – это сравнительно дешевый способ защитить границы от агрессивного соседа. Этот способ сложно «продать» людям безопасной местности и любителям «всего хорошего против всего плохого». Эффективность этого способа сложно исследовать – хотя бы потому, что речь пойдет о «не-событии», и «не-событии» глобальном (это не снижение числа ограблений магазинов подсчитывать). Но для сложных проблем не бывает простых решений. Как бы большинству ни хотелось обратного.